• banner gostinka 2019
  • banner dikar2019
  • kasatka2018new2
  • banner kuricha2019
  • banner lodochnik2018
  • banner pisma2019
  • banner pozovi v proshloe2019
  • banner granti

logotip2017 2 

teatr20192163sezon2

adress2018

 

vk20184

fb20182

ok20181

ok20181

 

 

 

 

 

 

 

 

 

×

Предупреждение

JLIB_APPLICATION_ERROR_COMPONENT_NOT_LOADING

Автор: Александр Папыкин - заслуженный артист РФ, актер Оренбургского драматического театра им М. Горького.
Из воспоминаний актёра

"ИСТОРИЯ ОПТИМИСТИЧЕСКОЙ"

Осень I960 года. На сцене одного из старейших театров страны - Оренбургского драматического -идёт сотое представление спектакля по пьесе Николая Анова "Оренбургская старина". Мы с группой молодых актёров танцуем на балу у губернатора Перовского. Это мой дебют в труппе театра.

Но первые шаги на этой сцене состоялись двумя месяцами раньше, когда Куйбышевский театр гастролировал в Оренбурге. И я, молодой выпускник театральной студии при этом театре, в роли молодого экскаваторщика Дениса из "Иркутской истории" А. Арбузова уже встречался с гостеприимным оренбургским зрителем. Более того, я уже знал, что буду встречаться с этим зрителем постоянно. Ещё весной на дипломном спектакле студии "Волынщик из Стракониц", где у меня была главная роль, присутствовал Лев Давыдович Вронский, директор Оренбургского театра. Он и пригласил меня в труппу Оренбургского театра.

Так определилась моя театральная судьба на многие годы

В тот год состоялись обменные гастроли театров Самары и Оренбурга. Оренбуржцы приехали несколько раньше, открыли свои гастроли, и я был тогда же представлен народным артистом СССР Петром Львовичем Монастырским, моим педагогом, художественному руководителю Оренбургского театра драмы, заслуженному деятелю искусств РСФСР, заслуженному артисту Казахской и Узбекской ССР Юрию Самойловичу Иоффе и как бы сдан с рук на руки другому педагогу.

Со своими будущими коллегами я познакомился позже, а пока ходил и с тихим восторгом разглядывал гастрольные афиши, буклеты, фотографии актёров, напечатанные на рекламных плакатных листах. Странно, но фото актёров были помещены отдельно от фамилий, ручейком стекавших вдоль афишной кромки. И приходилось только догадываться, кто же из них кто? Где К. Густырь, а где В. Налобин? Где Н. Кострюкова и А. Барышева, а где З. Улановская? Но вот в чём я уверился сразу, так это в том, что высокий статный красавец - черноволосый, нос с горбинкой, большие жгучие глаза навыкате - есть никто иной, как М. Г. Дахцигель. А когда я заметил этого молодого и высокого красавца - на голову выше всех! - среди оренбургских актёров, выходящих из старенькой "Кубани" у здания Куйбышевского театра, окончательно утвердился в своей догадке 

Труппа Куйбышевского театра уезжала в Оренбург только через два дня, и два этих дня я с громадным, жадным интересом наблюдал игру оренбуржцев. Открывались они спектаклем "Оптимистическая трагедия" по пьесе В. Вишневского. Этот спектакль, виденный неоднократно и в самом разном исполнении, произвёл на меня огромное впечатление.К тому времени я был зрителем уже довольно искушённым. Видел актёров прекрасного Саратовского театра им. К. Маркса, великолепного Киселевского ТЮЗа, в самом расцвете застал оперный театр с талантливейшим С. Цукиновским. Видел народного артиста СССР А. Сальникова и народную артистку СССР Л. Шутову, прекрасных куйбышевских актёров: народного артиста РСФСР А И. Демича, Г. А. Шебуева, З. К Чекмасову. С Куйбышевским театром во времена студенчества побывал со спектаклем "Дело Артамоновых" в Москве, в Кремлёвском театре (тогда, в конце пятидесятых годов, только-только открывшемся для простой публики). И в свободное от своего спектакля время успел посмотреть в театре сатиры у Валентина Плучека буквально оглушивший меня "Дамоклов меч" Назыма Хикмета -с ещё молодым тогда Анатолием Папановым и прекрасной Зоей Зелинской в главных ролях. Побывал и во МХАТе, и в Малом, и в Пушкинском.

И вот оренбургская актриса Зиновия Петровна Улановская в трагической роли женщины-комиссара Есть у актёра роли, в которых он на всю жизнь западает в память зрителю. Вот такой и вошла навсегда в мою театральную память-копилку З. П. Улановская. Через каких-нибудь год-два она на долгие годы станет моей сценической партнёршей, в основном матерью. Добрая кубинская мать Тереза и её горячий, рвущийся на баррикады сын-подросток Антонио из спектакля "День рождения Терезы" Г. Мдивани. Итальянская мать Корнелия из спектакля "Корнелия" и три её непутёвых сына, одним из которых был и я.

Незабываема сцена, где Корнелия учит нравственности своих великовозрастных сынков, охаживая их широченным ремнём по спинам. Кто знал темперамент актрисы, её приверженность школе художественного реализма, да и просто физическую силу, унаследованную от предков - архангельских поморов, тот может представить, каково приходилось тем, кто играл её деток.

Мой дублёр по роли Толя Солодилин, панически боявшийся всяких потасовок и битья на сцене, по этой причине сразу же после второго спектакля, что называется, "слинял". "Старик, - сказал он мне, - играй один, а я не могу Она так колотит бляхой " И долго потом, так как этот спектакль пользовался популярностью и имел большую сценическую жизнь, великовозрастные сыновья Виктор Павленко, Валерий Шитовалов и я безропотно подставляли спины безжалостно свистящему ремню своей свирепой итальянской "мамаши".

Испытал на себе руку З. П. Улановской и Павел Чиков, игравший роль Меншикова в спектакле "Пётр I" Царь, увидев у своего фаворита красивую наложницу (то была Екатерина, будущая императрица), велел, чтобы она проводила его со свечой в опочивальню. И надо было видеть, как возвращалась, уже императрицей, Зиновия Петровна к своему теперь уже бывшему возлюбленному. "Ну что Катя, уснул царь?" - спрашивал Чиков-Меншиков, и в ответ получал такую звонкую оплеуху, что бедный Паша глох и до конца спектакля ходил, встряхивая головой. А Зинуля, так мы её называли между собой, бегала за Пашей: "Ну что, Паша, не сильно я тебя?"

Но что поделать? Искусство требует жертв.

На одном из спектаклей и сама Зиновия Петровна едва не оказалась жертвой. Тогда под ней разошлись щиты на станке, и она ухнула с высоты в два с половиной метра 

Могла Зиновия Петровна быть и другой - доброй и нежной. Такой, какой она была в роли хозяйки большого рода Тан-кабике из спектакля "В ночь лунного затмения" по пьесе башкирского драматурга Мустая Карима Властная, неприступная, она менялась буквально на глазах, когда появлялся её незаконнорожденный сын юродивый Дивана. Сколько нежности, заботы, любви и раскаяния было в её отношении к несчастному плоду греховной любви! Дивану играл я и всегда с удовольствием ждал этих сцен.

Бывали у неё и смешные оговорки. Играя кормилицу в "Отелло", Зиновия Петровна, обвиняя Яго, что тот виноват "в измене Дездемоны", в гневе и запальчивости вдруг заявила: "Ты виноват в измене Дездемоне". Чем доставила знатокам театра и Шекспира тонкое удовольствие.

В другом спектакле, "Волки в городе", Зиновия Петровна играла вороватую директоршу фабрики. Брошенная возлюбленным, разоблачённая и арестованная, она ведет милиционеров туда, где было зарыто её наворованное богатство, обращённое в золото и драгоценности. А там, в банке, лишь щебень и булыжники, -всё, что оставил ей тот, кого она считала своим женихом. Потрясённая, она рыдает над раскрытой банкой: "Надсмеялись и камней натолкали?!"

И вот это "надсмеялись" вместо "посмеялись", да ещё и "камней натолкали" (чего в тексте пьесы не было), чрезвычайно смешило молодых следователей, и они веселились от души, благо публика думала: так ей и надо, воровке!

Зиновия Петровна играла не только воровок, мамок да нянек, но и королев. Одной из последних её ролей этого плана была вдовствующая королева-мать Маргарита из спектакля "Ричард III" Шекспира. На высоком помосте, когда шёл совет приближённых короля, она появлялась всклокоченная, безумная, в рубище, и громоподобно начинала проклинать присутствующих:

- Я королева, Генрих, мой супруг

Был королём наследственным,

законным,

Но вы, зачинщики кровавых смут, вы,

Йорки,

Нас, Ланкастеров, низвергли.

Ну что, пираты,

Не поделили награбленное у меня

добро?!.

Те поначалу терпеливо сносили августейшие оскорбления. Наконец, один из них, сэр Телбот (В. Я. Бурдаков) не выдерживал и грубо обрывал экс-королеву:

"Замолкни, ведьма, иль терпенье лопнет". Вернее, так он должен был сказать, но на сей раз из уст благородного сэра Бурдакова вырвалось: "Залопни ведьма, иль терпенье лопнет".

Важные сэры затряслись от хохота, кто-то вообще повернулся спиной к залу. Воцарилась пауза. А занавес в этом спектакле дать невозможно, он плотно закрыт мощными деревянными брусьями, изображающими Тауэр. И каково же было бедной Зиновии Петровне продолжать после такого монолог безумной королевы-матери!

Актриса из простой поморской семьи, а в репертуарном листе - королева Шотландии Мария Стюарт, российские императрицы Екатерина I и Екатерина II В роли чрезвычайного и полномочного посла СССР Елены Кольцовой, З. Улановская, красивая и статная, обладающая прекрасным мощным контральто, выглядела царственно и на приёме у шведского короля затмевала многих придворных дам. А ведь на ней было только общипанное манто, наскоро перешитое из лисьего воротника от старого, дореволюционного пальто.

"Главное не вещь, а умение её носить!" Эта фраза из лексикона Зиновии Петровны на долгие годы станет жизненным итворческим кредо молодых тогда актрис: её дочери Елены Улановской и Наталии Пановой.Но всё это будет потом. Будет её богобоязненная Катерина из "Грозы" А Н. Островского.Будет главная героиня нескончаемого "Дачного романа", рождённого неугомонным, крикливым, но талантливым Нальбием Тхакумашевым, в течение десятилетий возобновляемого тремя или даже четырьмя последующими главрежами, более имеющими отношение к театроведению, чем к режиссуре.Будет незабываемый образ русской матери Марфы из спектакля по пьесе К. Симонова "Русские люди", поставленного всё тем же Н. Тхакумашевым. Никакой патетики, никакого крика, но как уверенно и страшно звучали слова матери капитана Сафонова - Марфы Петровны на последнем допросе в гестапо: "Я слышала, господин капитан, что вы родом из Штеттина. Хотела бы я полететь в этот ваш самый Штеттин. Посмотреть в глаза ваших матерей. И сказать им - каких же вы сук нарожали!" - "Вас придётся повесить!" - бесится немецкий офицер. А в ответ - всего четыре слова: "Вешай! Всех не перевешаете "

Но сколько в этой непреклонной женщине заботы и нежности к своим: к раненому, к беременной соседке, к отважной разведчице Вале (Елене Могельницкой)!

Будет, уже на закате актёрской карьеры, и одна из лучших работ З. П. Улановской -балерина "мадам" Песочинская в спектакле "Ретро" по пьесе А. Галина. Со всей жаждой нерастраченной женственности, со всем знанием театрального быта и закулисья, со всей своей актёрской неприспособленностью к быту, мечтает эта пожилая женщина найти под старость родственную душу. И вот вступает в неравное брачное состязание с другими претендентками, чтобы завоевать такое же одинокое сердце старика Чмутина - в проникновенном исполнении народного артиста РСФСР Святослава Ежкова.

Но всё это, повторяю, только ещё будет, будет потом, а пока - жаркий июньшестидесятого года, волжские просторы, прекрасное здание старинного Куйбышевского (Самарского) театра, в котором идут гастроли не менее старинного театра - Оренбургского. Всего-то разницы в возрасте пять лет! На сцене красивая, уверенная в правоте своего дела женщина-комиссар. Под сильным влиянием анархистов, направляемых умным, хитрым, коварным вожаком в исполнении Б. С. Борисова взбунтовалась команда корабля. Матросы отказываются принимать участие в революции на стороне большевиков. На корабле побывали представители многих партий. В ответ на обещания и призывы - свист и улюлюкания. И вот появляется комиссар. От большевиков. Женщина. Конечно, гогот, крики, предложения тут же заняться любовью. И вот уже брошена кем-то на горячую палубу белая простыня. Здоровенный полуголый детина, поблёскивая враз захмелевшими глазами, почти навис над беззащитной женщиной, кажется, ещё миг - и начнётся скотское сатанинское развлечение. Но вдруг почти неслышный в шуме разгорячённой толпы хлопок выстрела -и неестественно скорчившийся насильник кулем оседает на палубу. И в наступившей поистине мёртвой тишине звучит негромкий голос: "Кто ещё хочет комиссарского тела?"

Перелом наступил, но окончательной победы ещё нет. Впереди - беседы и горячие споры с колеблющимися, среди которых Алексей (народный артист РСФСР А. А. Михалёв), с командиром полка (заслуженный артист РСФСР В. Е. Бескин). Впереди и жестокая схватка комиссара с Вожаком перед строем взбунтовавшихся матросов.

Но надо знать режиссёрский почерк Ю. С. Иоффе. Он прекрасно усвоил формулу древних трагедий: нельзя держать зрителя в постоянном напряжение. Даже у такой трагической фигуры, как Король Лир, был свой шут И вот сломался строй моряков, ещё не отошедших от потрясения, когда на глазах у них был расстрелян их Вожак. А из степи к холму уже приближается нестройными рядами кучка людей. Звуки гармошки, гитары переборы мешаются с пьяными выкриками, с какой-то полублатной песенкой; кто в матросском бушлате, кто в женской кофте, у одних на голове помятые бескозырки с донельзя длинными лентами, у других - какие-то чепчики. Это - анархисты. Во главе воинства - небольшого росточка человек в видавшем виды английском френче с огромными накладными карманами, в широченных кавалерийских галифе, в стоптанных солдатских ботинках. И только по лихо заломленной бескозырке да рваной тельняшке можно предположить, что и он когда-то служил на флоте.

"Кто такие?" - спрашивает комиссар. И в ответ слышит: "На поддержку дорогому Вожачкю!"

Этот хрипловато-пьяный, глумливый голос я помню до сих пор, и именно с этим характерным "вожачкю!"

Матросский полк, только что присутствовавший при расстреле этого самого "вожачка", взрывается хохотом. Урок, который им преподнесла женщина-комиссар, как бы завершился наглядной иллюстрацией их будущего, к которому звал их неформальный лидер - анархиствующий Вожак. Эта красочная, живописная сцена, чем-то напоминавшая известную картину Репина "Запорожские казаки пишут ответ турецкому султану", была мастерски прописана опытной режиссёрской рукой. На сцене была сама жизнь, настолько была правдива и достоверна эта картина.

Да это и не удивительно: Ю. С. Иоффе, выходец с Днепропетровщины, в детстве сам видел эти банды анархистов батьки Махно, все эти гуляй-поле и пулемётные тачанки. Уходы и приходы белых, красных, зелёных, жовто-блакитных. Он хорошо знал ту эпоху, поэтому в спектакле была масса интересных образов. И хитрый коварный Вожак - Б. С. Борисов, и его прихлебатель Сиплый в талантливом исполнении Леонида Семёновича Куклина. Вездесущий Сиплый - с провалившимся носом, явный сифилитик, чем и бравирует, в замызганном бушлате, с грязной повязкой на голой шее, постоянно провоцирующий колеблющихся в своих убеждениях матросов, подбивающий их на неподчинение женщине-комиссару.

И всё это - тот самый милейший Леонид Семёнович Куклин, с которым я буквально через полгода вступил в творческий диалог на сцене Оренбургского театра в спектакле "Третья патетическая" Н. Погодина. Только Л. С. Куклин - в роли Ленина, а я - в роли молодого рабочего Прошки.

- Каждый рабочий, каждая кухарка сможет учиться управлять государством, -говорил Ленин, обращаясь к этому Прошке. - Прошка, будешь управлять государством?

- Не, - радостно отвечал изумлённому Ленину мой Прошка.

- Неужели "не"?

- Ей-богу, не.

- Зачем же ты меня подводишь?

- Не Неохота. Растратишься, а потом в Бутырку полезай. Я к деньгам охочий!

Хохочут окружающие, смеётся до слёз и Ленин.

"Как он меня подвёл! Не хочет управлять государством. Бутырки боится. А мы всё-таки будем верить и в Прошу, и в мировую революцию!" - так оптимистически заканчивал свою речь перед рабочими завода Ленин-Куклин.

Вопреки расхожему мнению, будто исполнителям ролей Ленина непозволительно было играть отрицательных персонажей (дабы не бросить тень на вождя мирового пролетариата), Леонид Семёнович не боялся показаться и в роли уморительно смешного деревенского ухажёра-перестарка в пустейшей комедии "Судьба-индейка" А. Сафронова, и вот в такой роли Сиплого - ничтожного и страшного одновременно. Это он, Сиплый, ножом в спину убивает начинающего прозревать финна Вайнонена - в замечательном исполнении ещё одного великолепного актёра оренбургской труппы Сергея Никифоровича Юматова.

О его "Олеко Дундиче", "Оводе" - отдельный разговор, другие страницы воспоминаний. А пока - ещё один колоритный, хотя и совершенно, как мы говорим, бессловесный персонаж "Оптимистической трагедии": одессит. Исполнял его любимец оренбургских женщин всех возрастов Виктор Пантелеймонович Налобин. По-моему, такой роли в пьесе вообще не было, это полная импровизация постановщика спектакля Ю. С. Иоффе и самого актёра Виктора Налобина. Тонкий, изящный, в плотно подогнанной форменке, в широченных "клёшах", огромные ярко-синие глаза, смоляной вьющийся чуб из-под бескозырки и матросский танец на привале!

 

А солоноватые одесские куплеты о бабушке, пережившей налёт?

А-и, аперби, бабушка здорова;

А-и, аперби, кушает компот;

А-и, аперби, и мечтает снова,

А-и, аперби, пережить налёт!

 

Но шутки-прибаутки, на которые Ю. С. Иоффе был особенно большой мастер, сменяются сценами сражения Надо сказать, что батальные эпизоды в театре всегда получаются с натугой. Это же не кино, где можно показать панораму, быструю смену планов. То батарея, то пулемётное гнездо, то наступление пехоты, то колючая проволока. Показали убитого - и быстренько навели камеру на что-нибудь другое, чтобы дать актёру, изображающему убиенного воина, возможность вздохнуть полной грудью. Но то - кино, а в театре опытные постановщики, дабы не разочаровать зрителя и оставить его с иллюзией подлинности, выходят из таких щекотливых положений всякий по-своему. То уберут свет с "погибшего", то вовсе дадут темноту, - и тогда оживший труп, чертыхаясь и проклиная всё и вся, ползком убирается со сцены.

Не дай бог попасть в эти секунды под луч прожектора!

Был у меня приятель, актёр Соловьёв, с которым я встретился на сцене Куйбышевского театра, а продолжил знакомство на сцене Оренбургского: он, пустившись колесить по стране, колесил по ней до тех пор, пока его не занесло, уже во второй раз, в Оренбург. Очень хороший артист, но человек весьма своенравный. В одной из пьес о первой мировой войне ему досталось играть немца. И этого немца убивали почти на переднем плане, то есть на авансцене, за линией занавеса, где декорация представляла колючую проволоку, натянутую на столбах, и артисту до полной темноты приходилось "убитому" некоторое время висеть неподвижно на этой проволоке, перекинувшись головой в характерной немецкой каске к зрителю. С него обычно уводили свет прожектора, и сцена та, дойдя до финала, перекидывалась как бы в другое место.

Вот и в тот раз он честно висит на проволоке, а свет прожектора - в полном разгаре, темноту не дают. Тогда убитый немец Соловьёв снимает каску прямо перед зрителем, чешет затылок и вновь водружает каску на свою сражённую голову. Реакция зрителей была неописуема 

Но в "Оптимистической" батальные сцены были написаны и поставлены с полным учётом театральных возможностей, техники и всякой машинерии. Бои шли за кулисами, подразумевалось -где-то между Волгой и Доном. Незабываема была гибель комиссара. Взрослые мужики в чёрных бушлатах скупо размазывали по обветренным, прокопчённым в бою щекам невольно скатывающиеся слёзы, прощались со своим комиссаром.

Куйбышевский зритель - зритель весьма избалованный и требовательный, воспитанный высоким уровнем своего театра и своих актёров. Среди них были Валерий Бурэ, Георгий Александрович Шебуев, Зоя Константиновна Чекмасова, Вера Александровна Ершова, Александр Иванович Демич, Николай Николаевич Засухин. Это всё народные артисты -РСФСР и Советского Союза. Несколько лет на этой сцене творил народный артист СССР Николай Симонов - легендарный исполнитель Петра I. Да и столичные знаменитости часто бывали с гастролями в Куйбышеве.

И вот этот зритель был покорён. Покорён мощью, эпическим размахом истинно романтической трагедии, режиссёрской работой Ю. С. Иоффе, обилием в труппе талантливых актёров.

Не в последнюю очередь сыграло и то обстоятельство, что З. П. Улановская до переезда в Оренбург работала на сцене Самарского театра и оставила о себе хорошую память. И вот после многолетнего перерыва - новая встреча с уже признанным мастером сцены 

Поражали воображение и сроки, в которые было подготовлено это огромное сценическое полотно. Всего восемнадцать дней! Легендарно немыслимые сроки! Это говорило, конечно, о высоком профессионализме труппы, доселе неизвестной самарскому зрителю. Что в те времена знали зрители других городов об Оренбуржье, этом степном крае? Разве только то, что где-то здесь делают знаменитые пуховые платки. Да ещё то, что события, описанные А, С. Пушкиным в его "Капитанской дочке", происходили в оренбургских степях. Сам же Оренбург, в отличие от почти миллионной Самары, после Пушкина вырос сравнительно мало, и по-прежнему городская черта обрывалась сразу за форштадтом, а дальше шла узкая пыльная дорога до старого аэропорта.

Из программок и буклетов самарскому зрителю было известно, что Оренбургский театр в канун своего столетия в 1956 году побывал с творческим отчётом, как тогда говорили, "в столице нашей Родины Москве" и был тепло принят. Приводились хорошие отзывы московских театральных критиков и театральных деятелей. Запомнились фамилии: Анастасьев, Кноблак, Бялик, Фрыдкина, Раевский.

Изучал я программки и буклеты с неподдельным внутренним трепетом. Ситуация напоминала чем-то гоголевского Поприщина. Они-то ничего не знали, а я знал, что буду через каких-нибудь три месяца работать в этой замечательной труппе и в этом неведомом доселе, хотя и известном со школьной скамьи городе Оренбурге.

Вскоре так и случилось. И с 1 сентября I960 года я был зачислен в труппу, и уже осенью танцевал мазурки и полонезы на балу у губернатора Перовского в спектакле "Оренбургская старина", но вот город-то оказался мне "ведом", и даже очень. Но об этом другой рассказ, а пока глаза жадно скользят по программке, выискивая запомнившиеся персонажи и, главное, их исполнителей. Мои знания труппы совсем ещё куцые, но фамилия Дахцигель снова ставит в тупик. Я-то представлял его жгучим брюнетом, высоким горбоносым красавцем с вьющимся чубом, но эта фамилия в программке стоит напротив персонажа - "Главарь пополнения анархистов". Исполнитель этой роли мне очень понравился.

Яркая броская фигура в залихватски заломленной бескозырке и широченных кавалерийских галифе, исполненная на грани гротеска, но, в то же время, не выходя за рамки живой реальной фигуры. Но исполнитель-то невелик ростом, редкие светло-русые волосы, светлоглаз и русопят. Скорее, хохол с юга Украины с характерным "хаканьем", типичный погромщик из банды батьки Махно. А высокий молодой горбоносый красавец-брюнет был ни кто иной, как Станислав Черпаков - потомок сибирских казаков, балагур и весельчак. Девушки так и липли к нему -то автограф попросить, то просто познакомиться с интересным артистом. И он, стоя у колонн театра, мог любой из них громко, на всю Советскую, предложить: "Ну что, девушка, пойдем, забеременеем?"

Девушки краснели, смущались и тут же пускались врассыпную.

А забеременела от него и родила в свои сорок четыре года заслуженная артистка России Елена Эрастовна Высоцкая. Парень вышел весь в отца: высокий, тонкий. Только фамилия - матери: Егор Высоцкий. Да и характер явно не папин: мягкий и деликатный. С блеском окончил музыкальное училище у прекрасного педагога Анатолия Петровича Закопая, потом школу-студию МХАТ. Воспитывала его бабушка - заслуженная артистка РСФСР Ирина Фёдоровна Щеглова, прекрасная актриса, режиссёр и педагог.

Со Стасом Чернаковым мы впоследствии очень сдружились. Наши комнаты в общежитии были рядом, и он, периодически изгоняемый из-под супружеского крова и вынужденный вновь переходить на холостяцкий образ жизни, часто нырял по утрам ко мне в комнату:

- Сань, ты так умеешь делать селёдочку в банке 

Это значило, что Стае опять загулял. Да это и немудрено, когда столько соблазнов, а супруга всё-таки значительно старше. А мы, когда Стаса в очередной раз выставляли из дома Высоцких - Щегловых, шутили: "Ну, Стае опять перепутал вилки!"

Он, как я уже сказал, был из простой казацкой семьи, а вот тёщенька, то есть Ирина Фёдоровна - дворянских кровей, и зять-забулдыга своим не "галантерейным" поведением часто доводил её до белого каления. Точнее, до красного - у Ирины Фёдоровны, когда она гневалась, всё лицо покрывалось красными пятнами. Хотя она никогда ни разу ни на кого не крикнула: ни на артистов, ни на учеников, ни на членов худсоветов. Только пунцовели щёки, и нервно мелькал в руках скомканный платочек.

Но надо было видеть, когда у Стаса со Щегловыми - Высоцкими устанавливался мир и порядок, когда их мирил весь театр, и на следующий день длинноногий Стае гордо вышагивал рядом с детской коляской и через Ленинский садик, мимо театра, по центру города отправлялся за молоком своему отпрыску в единственный ближайший молочный магазин, что на Советской. Оренбургские девушки-поклонницы только вздыхали 

Листаем буклетик далее. Занавес давно закрыт. Больше мне никогда не удастся увидеть "Оптимистическую трагедию". В этот год сразу после гастролей уйдут из театра тринадцать молодых актёров. Спектакль невозможно было восстановить; как быстро и талантливо был он выстроен, так и трагически быстро рухнул.

В истории театров такое не редкость. Актёрские амбиции, страсть к перемене мест, бытовые неудобства, любовные драмы. Всё, как и в большой жизни. Но до сих пор звучат в ушах слова умирающего комиссара Зиновии Петровны Улановской: "Держите марку военного флота".

И Оренбургский драматический долгие годы держал и продолжает держать эту марку другими спектаклями, другими режиссёрами и другими поколениями актёров.

Через сорок с лишним лет, на своём 80-летии, Зиновия Петровна вспомнит свои бенефисные роли: и Марфу Петровну из "Русских людей", и комиссара из "Оптимистической". И всё таким же мощным контральто прозвучат в зале Оренбургского театра слова:

- Кто ещё хочет комиссарского тела?

ИРКУТСКАЯ ИСТОРИЯ

Открыв гастроли "Оптимистической трагедией", вторым спектаклем оренбуржцы представили "Иркутскую историю". Меня она интересовала особенно, так как, будучи уже почти выпускником студии, я получил в этом спектакле роль -молодожёна Дениса. Роль была симпатичной и я, конечно же, был в зале одним из первых. Мне впервые представлялась возможность сравнивать и оценивать.

В спектакле куйбышевцев были заняты великолепные артисты Н. Засухин, С. Боголюбова и В. Крутков, но режиссёрское - и особенно художественное - прочтение было небесспорным. Строители Ангарской ГЭС жили под мостом пятиметровой высоты. На сцене действительно был мост, по нему ходили, бегали, на нём плясали, там размещался хор, а внизу, под мостом - клетушки общежития, магазин, шагающий экскаватор. Было тесно, скученно.

Вообще это время не самого высокого творческого состояния Самарского театра. Художественный руководитель В. А. Галицкий был добрейший человек, но режиссёр - не самый сильный. Шло брожение в театре. Очередные режиссёры Яков Киржнер и Пётр Монастырский собирались уходить из театра. Они-то и благословили меня в Оренбург, особенно когда увидели прекрасное театральное помещение, зал, акустику. И хотя я, как отличник, мог остаться, мои педагоги-режиссёры настоятельно советовали:

- Саша, поезжай в Оренбург, театр хороший.

Вскоре Я. Киржнер возглавил Омский театр, а Монастырский через два года - Куйбышевский. А пока что я с ревностным чувством и к своему спектаклю, и к своей роли Дениса пришёл в последний вечер перед отъездом на гастроли в Оренбург посмотреть оренбуржцев и их версию "Иркутской истории". Вот уж поистине всё познаётся в сравнении.

Спектакль захватил сразу, едва открылся занавес. Нет, даже раньше - как только зазвучал музыкальный пролог. Прекрасное музыкальное оформление в исполнении Вячеслава Мещерина и его ансамбля музыкальных электронных инструментов. Электронная музыка тогда только-только входила в моду, набирала опыт и мастерство, казалась какой-то неземной, волшебной. А когда открылся занавес, и иллюзия театра помогла воссоздать просторы Сибири, прозрачную голубизну Ангары, на берегах которой разворачивается действие, это сразу сразило куйбышевских зрителей.

В отличие от куйбышевцев, у оренбуржцев на сцене было просторно и всё открыто, лишь гряда прибрежных валунов говорила о близости таёжной необжитой реки. Там, за этой грядой, режиссёр Ю. С. Иоффе разместил хор, а на самих валунах уложил загорать в купальнике героиню спектакля Вальку-продавщицу.

Вальку играла Алевтина Ивановна Барышева. Режиссёр имел полное право вывести её в начале спектакля в таком виде. Фигурка прекрасная, как будто выточенная гениальным скульптором. Весь обслуживающий персонал театра, актёры так и звали её: "наша статуэточка". Актриса обладала огромным женским обаянием, прекрасным голосом, и её северный напевный говорок не только не мешал ей, а даже выделял среди других, более именитых исполнительниц роли Вальки. Ведь пьеса пользовалась невообразимым успехом, её ставили практически все театры страны - и столичные, и периферийные.

Романтическая история любви героев - двух простых рабочих парней Сергея и Виктора, двух друзей, работающих на огромном шагающем экскаваторе где-то под Иркутском на строительстве Ангарской гидроэлектростанции - в пьесе А. Н. Арбузова была выведена на первый план.

Предмет их любви - та самая разбитная Валька-продавщица, она же Валька-дешёвка, о которой в рабочем посёлке идёт нелестная слава. Виктор любит Вальку, но жениться на ней?.. Как-то зайдя в магазинчик к своей Валюхе, Виктор знакомит с ней Сергея, своего друга и начальника. Сергею девушка понравилась сразу. В одну из встреч, вступившись за её честь, даёт отпор местным хулиганам, которые, наткнувшись на них в парке, пристают с грязными советами: "Ты её в тень веди, в тень Отпора не получишь".

Валентина потрясена. За неё никогда и никто ещё не вступался. Ей нравится Сергей, но любит она всё-таки балагура и весельчака Виктора 

Играли двух друзей два прекрасных актёра, ставшие впоследствии моими друзьями: Ким Густырь (Виктор) и Алексей

Студниц-Мельников (Сергей). Алексей -синеглазый, с крупными красивыми чертами лица, хорошим баритональным голосом, этакий романтический красавец на роли западных героев плаща и шпаги.

Чудесным своим голосом он, правда, часто поигрывал, не держи его режиссёр в узде. А уж как он дорожил им! И полоскания, и прогревания. Такая заботливость вызывала порой улыбки. Но это было необходимо, так как он, при всей своей геройской внешности, был подвержен частым простудам. В те годы Алексей только что окончил театральное училище имени Щепкина при Малом театре, и роль Сергея была одной из первых его ролей.

Ким Густырь и Алексей Студниц-Мельников как бы дополняли друг друга. Если Студниц был всё-таки актёром нутра, то Густырь больше владел внешней техникой. Ах, какой была его прощальная, одиночная пляска на свадьбе Сергея и Валентины! Начинал он её медленно, тягуче, потом постепенно распалялся и затем вдруг падал перед молодожёнами на колени и замирал. Этой пляской он словно бы прощался со своей любовью, которой так и не смог поверить до конца, не смог перешагнуть через всё наносное, что тянулось за ней, за её непутёвой жизнью. Гости знали причину и этого бурного выплеска чувств, и этого неожиданного смирения, и поэтому, когда Виктор убегал, разражались после продолжительной паузы аплодисментами.

Сколько я потом ни видел других постановок "Иркутской истории" - даже в самых именитых театрах и с самыми знаменитыми актёрами (а были среди исполнителей и такие прекрасные актёры, как Василий Лановой - Вахтанговский театр, Евгений Лазарев - театр Маяковского), такой прощальной пляски, как у Кима Густыря, я не помню ни у кого. Даже в моей alma-mater - Куйбышевском театре прекрасный артист, всеми признанный Ричард III, за которого вся театральная Москва не менее пятидесяти раз вызывала его на поклон с восхищёнными возгласами: "Засухин, оставайся в Москве!" - даже он в этом месте был слабее Густыря.

Помимо всего прочего, Ким неподражаемо владел гитарой, мог тут же спеть к месту и что-то фривольное, но и что-то задушевное.

Но вот во втором акте, когда его друг Сергей погибал, Валя оставалась с двумя крошечными детьми на руках, а к прозревшему Виктору возвращалась любовь, тут техничный Ким Густырь уступал "нутряному" Н. Засухину - так подлинно и драматично передавал тот мучительные, разрывающие душу страдания Виктора. И когда он, наконец, принимал решение, что без Валентины ему жить нельзя, зрительный зал награждал актёра бурными аплодисментами.

Впоследствии лёгкость, пластичность, музыкальные данные надолго отрывали Кима Густыря от драматического театра и бросали в объятия оперетты. Но он блистал и там - благодаря своей школе драматического актёра, а поблистав, возвращался в драму. И всё-таки свою жизнь он закончил на сцене Оренбургского театра музыкальной комедии.

Безоблачное счастье Валентины, глубоко и искренне полюбившей Сергея, родившей ему близняшек, обрывается нелепой и трагичной гибелью Сергея. Тонули на Ангаре маленькие мальчик и девочка. Сергей спасти их успел, но сам не смог выбраться из водяной круговерти. Утро же не предвещало никакой беды. Как обычно, Валя проводила мужа, он ежедневно купался по утрам. Встретились мальчик и девочка, шедшие на рыбалку на Ангару. Ребятишки по дороге на реку, задавали Сергею взрослые вопросы, один из них был: "Дядя, а откуда берутся дети?"

Для исполнения ролей девяти-десяти-летних мальчика и девочки отобрали учеников из школы N 3З. Мальчика, задающего этот вопрос, играл пятиклассник Володя Тулайкин. Он был не по годам маленького роста, создавалось впечатление, что он ещё "максимум" второклассник.

Сцена, где Сергей "беседует" с ребятишками, была милой, смешной, вызывала добродушные улыбки. Но спектакль игрался несколько лет. Он хорошо посещался, и летом 1962 года, когда театру необходимо было ехать в Москву с гастролями, а в афишу была включена и "Иркутская история", стали подчищать спектакль. К всеобщему изумлению актёров и зрителей, за лето наш наивный мальчик вытянулся, возмужал и говорил уже не детским чистым голоском, а ломающимся баритончиком. И когда этот верзила задал полубаском свой сакраментальный вопрос, откуда берутся дети, да ещё блудливо отвёл глаза, то артисты и зрители зашлись в истерическом смехе. Пришлось срочно искать замену Володе Тулайкину заменить, и всё опять стало на место.

Прошло лет тридцать с той поры, и однажды, во время гастролей театра в Нижнем Новгороде, театр встретился с любознательным мальчиком из "Иркутской истории". Но мальчик был уже подполковником и отцом двух детей. Стало быть, знал, откуда они берутся. Он пригласил нас, актёров, к себе в гости. Вспомнили восхищённых зрителей, прекрасный спектакль, проживший на сцене театра несколько лет. Много комплиментов вновь услышала в свой адрес разрумянившаяся и помолодевшая Алевтина Ивановна Барышева. То была её звёздная роль. Она и выписана прекрасно. Актрисе было что играть, и она играла на высокой щемящей ноте. До сих пор звучит её беспомощный растерянный голосок, когда она узнаёт о гибели Сергея:

- Куда же это я шапочку подевала? Это так било по нервам, что зрительницы тут же доставали платки.

Находились и завистники в театре, особенно среди женщин:

- Ну, это режиссёр сделал для неё. Ей и делать ничего не надо. За неё музыка настроение создаёт.

Да, музыкальное оформление было прекрасное, и оно, конечно, помогало актрисе. Но она и сама играла с высочайшим трагизмом. О сцене с шапочкой я уже сказал, но были и другие подобные. Например, когда во сне ей является её Сергей, и она говорит, говорит с ним - и не может наговориться В этой сцене речь вроде бы шла о бытовых вещах: о ребятишках - чем они болеют и как растут, о том, что она очень устаёт одна, о других повседневных заботах Говорит Валентина с укрупнённой фотографией мужа - и фотография постепенно светлеет, и в голубоватом луче проявляется лицо Сергея (актёра Алексея Студница) - ясноглазого, с доброй белозубой улыбкой 

Режиссёрский приём с оживающей фотографией прост, но он изумительно срабатывал в этой лирической сцене.

Запоминались в этом спектакле и другие актёры и персонажи: задорная, бойкая Ляля Фёдорова в роли жены рохли Дениса, Толя Солодилин в роли вечного сачка Лапченко, бригадир шагающего экскаватора Батя (Валентин Рублевский), его политбеседы, которые он каждое утро начинал с нерадивого Лапченко:

- Лапченко, ты когда над собой расти будешь?

Солодилин-Лапченко, недавний выпускник ГИТИСа, коренной оренбуржец с Форштадта, худой, тощий, лопоухий, в застиранной, почти потерявшей цвет розовой футболке со шнурочками-завязками у горла, в робе не по росту, в замызганных кирзовых сапогах, вставал на этих ежедневных и, по всему видно, надоевших политзанятиях, неопределённо хмыкал и молчал.

- Что молчишь, Лапченко?

За Лапченко, как правило, вступался Родик - москвич из интеллигентной семьи, оказавшийся на этой далёкой стройке по романтическим соображениям. Роль умного, ироничного Родика играл замечательный актёр Сергей Никифорович Юматов. Ему уже было за сорок, и он маялся этим явным несоответствием. И как только в Оренбургском театре появился в качестве молодого актёра я, Юматов тут же уговорил Ю. С. Иоффе передать роль мне. Так что через полтора года, на вторых гастролях театра в Москве, я ходил по сцене театра Моссовета в роли Родика, а не в составе хора, как было поначалу.

- Батя, мы ему поможем, он скоро начнёт "расти над собой".

С интеллигентным Родиком простоватый Батя-Рублёвский вступать в споры не отваживался, и только сокрушённо махал рукой на Лапченко-Солодилина.

Бригада с ехидными ухмылками наблюдала за этими каждодневными воспитательными беседами. Впрочем, они любили своего громогласного начальника, хотя и подтрунивали над его тайной любовью к подруге Валентины - её напарнице Ларисе.

Лариса была постарше Валентины, одинокая, красивая женщина. Роль её играла действительно и по-настоящему красивая актриса Наталья Васильевна Кострюкова, одна из первых выпускниц самой первой театральной студии, созданной при театре в первые послевоенные годы. Её сокурсниками были Иван Куприянов и Святослав Ежков. Старые оренбуржцы помнят этих замечательных актёров, как не позабыли и Наташу Кострюкову. И её невероятно прекрасную "Снежную королеву", и княжну Мстиславскую из этапного для Оренбургского театра спектакля "Царь Фёдор Иоаннович". Актёров, занятых в этом спектакле: И. О. Конкса (Царь Фёдор), В. Е. Бескина

(Борис Годунов) - по достоинству оценили и московские зрители.

Вот в этом окружении талантливых актёров играла княжну Мстиславскую красавица Наташа Кострюкова.

Потом мне часто приходилось видеть её в работе. Она всегда безоговорочно соглашалась на любую роль, независимо от того, большая она или маленькая. До самого преклонного возраста оставалась удивительно доброй, незлобивой и наивной. Эта её наивность давала возможность без особого теоретизирования проникать в суть роли и оставаться всегда чрезвычайно достоверной.

О её наивности ходили легенды. Над ней часто подшучивали, разыгрывали. Она никогда не обижалась, да, кажется, и не понимала до конца смысла розыгрыша или шутки.

С ней связана одна забавная история За сценой была комната ожидания, где актёры ждут своего эпизода в репетируемом или играемом спектакле. Но, как правило, мужчины в курилке, а тут только женщины. Театральные женщины тогда были все поголовно в перерывах заняты вязаньем. Сейчас это ушло в прошлое, а тогда вязали почти всё и все. И свитера, кофты, и более серьёзные вещи, как те же оренбургские пуховые платки. Вязала и Наталья Васильевна, и очень у неё красивые вещи получались.

Во время вязанья руки у всех заняты, но языки-то свободны. И уж кому только не перемывались тут косточки!

А тут как раз ожидался приезд из Орского театра нового актёра, Адольфа Александровича Бибэ. В те годы о людях, приверженных так называемой нетрадиционной ориентации, конечно, знали, но плюрализма в вопросах половых отношений не признавали. И боролись с этим довольно жестоко. Слухи ходили, что за эту "ориентацию" в Ульяновском драматическом и Куйбышевском оперном кого-то посадили, и довольно на большие сроки.

И вот едет новый артист со странной фамилией Бибэ. С уст женщин поминутно слегает эта фамилия:

- Девочки, приезжает новый артист Бибэ.

- А где работал этот Бибэ?

- А кто пригласил этого Бибэ?

- Говорят, невероятно, способный. Ну, словом, Бибэ, Бибэ, Бибэ.

И вдруг подаёт из угла возмущённый голос Наталья Васильевна. Спицы в руках, очки на носу - и её праведный гнев:

- Девочки, ну как вам не стыдно! Что вы все ополчились на этого бедного Бибе! Человек не успел ещё приехать, вы его не успели ещё узнать, а вы всё Бибе да Бибе! Ну откуда вы знаете, что он Бибе?

Девочки Елена Эрастовна Высоцкая, Галина Васильевна Монащенко, Валентина Фёдоровна Осипова, (каждой уже за пятьдесят) так и попадали со стульев.

Но всё это будет потом. А пока идёт финал "Иркутской истории". Виктор под дождём ждёт свою Валентину-Барышеву.

И вот двое под зонтом. Они нашли друг друга. И заключительные слова хора:

- Идёт дождь.

- Кажется, он идёт по всей земле.

- Дождь смывает мусор и грязь.

- Дождь очищает землю.

Дают занавес. Через секунду он открывается, актёры кланяются, и с ними - сияющий постановщик спектакля Ю. С. Иоффе. В соседней с бельэтажем, где я сидел, директорской ложе находился заведующий литературной частью Куйбышевского театра Владимир Ильич Малько. Две его пьесы шли на сценах Самары. Потом, в Москве, на гастролях 1962 года, мы будем играть в его инсценировке по роману "Жизнь Матвея Кожемякина" А. М. Горького. Владимир Ильич, аплодируя, оглянулся на меня и, видя мою восторженную реакцию, поднял оба больших пальца вверх. Он не был поклонником самарской трактовки этой пьесы. С его точки зрения, она была слишком обыкновенна. А здесь подлинная романтическая драма, что больше соответствовало такому автору, как Алексей Арбузов.

Победа оренбургской "Иркутской истории" была явной.

СВЕТ ДАЛЁКИХ ДИВНЫХ ЗВЁЗД

Бравурно звучит мазурка. Вихрь танца подхватывает чиновников, молодых офицеров, барышень, дам Бал у губернатора Перовского продолжается. Идёт сотое представление спектакля по пьесе Николая Анова "Оренбургская старина". По тем временам, когда населения в городе - всего 200-250 тысяч, это было большое достижение театра. Спектакль посмотрели, что называется, и стар, и мал.

В пьесе Анова был как бы "театр в театре". Там была и тема любви, но основной была тема рождения профессионального театра в Оренбурге. Город был форпостом России, и хотя ко времени появления в нём первой заезжей профессиональной труппы, ему уже "стукнуло" ИЗ лет, театральная цивилизация до него ещё не добралась. Да это и немудрено. Добираться-то от города к городу приходилось на перекладных, а кому и "на своих двоих".

Всем памятна встреча в Муромских лесах двух пеших актёров трагика Геннадия Демьяновича Несчастливцева и комика Аркашки Счастливцева: "Вы откуда Геннадий Демьянович?" - "Я из Керчи в Вологду". - "А ты, Аркадий?" - "А я, Геннадий Демьянович, из Вологды в Керчь". -"А что же ты, братец пешком?" - "Да и вы, Геннадий Демьянович не в карете".

И вот эти русские актёры, Геннадий Демьянович Несчастливцев, сиречь подлинный великий трагик Николай Хрисанфович Рыбаков, и безымянные Аркашки, несмотря на отсутствие транспорта быстро освоили центральные города России, добрались до крупных правобережных волжских городов. В 1791 году появился театр в Казани, в 1803 году - в Саратове, даже в Сызрань делали набеги актёры. А вот до Самары, а, собственно, и до нас, до Оренбурга, театр добрался только через половину столетия.

Всему виной, мне думается, как ни странно, матушка Волга. До правобережной Сызрани артистам можно было добраться и пешком, как Аркашке и Геннадию Демьяновичу. А вот самоё Волгу не обойдёшь, не объедешь.

Но актёры - народ предприимчивый, да и нужда заставляла. Не успели ещё актёры освоить Самару, как через пять лет прогорели. И попросили у оренбургского губернатора попытать счастья открыть театр в Оренбурге, да и на проезд из Самары в Оренбург взаимообразно триста рублей серебром. Разрешение губернатором Перовским было дано, а в деньгах отказано. Что тут сработало? Прижимистость чиновника - или благая предусмотрительность? Мол, не смоются ли актёришки с этим серебром, как их горе-директор, который проворовался в Самаре, да и сбежал, оставив свою труппу ни с чем?

Свидетельством тому является письмо антрепренёра Б. К. Соловьёва артисту малого театра Прову Михайловичу Садовскому:

"Добрый друг, Пров Михайлович, бог наказует ещё за грехи мои меня, в Самаре проработал зиму даром, директор растратил деньги и бежал труппа у меня зело слабенькая. Семь актёров и пять актрис, из коих вместе персон пять порядочных, а остальные так себе".

Конечно, свидетельств тому нет, только можно себе представить, как и сколько дней добирались из Самары до Оренбурга по Оренбургской укрепленной линии те первые двенадцать актёров. Подвозили ли их от Бузулукской до НовоСергиевской? Пешком ли шли они до Переволоцкой? Встречали ли их с радостью - или криками вроде этого: "Манька, сымай скорее бельё, ахтёры приехали!"

Повезло ли нашим пращурам, Счастливцевым и Несчастливцевым, с погодой, выдалась ли им наша чудная осень, когда можно ночевать под каждым кустом? А то, может, дождичком и ветром их подгоняло? Бог ведает. Не оставили свидетельств эти неунывающие чудаки. Но к октябрю они всё-таки добрались. И тем же октябрём 1856 года и дали начало истории первого театра в этом огромном степном краю.

Отведено им было и место: четвёртая часть казачьего экзерциргауза по улице Николаевской (ныне Советская). Выгребли актёры песок и навоз, настелили полы, соорудили подмостки-сцену, поставили скамьи, осветили свечами рампу, - вот театр и готов.

И засияли на оренбургском небосклоне первые театральные звёзды и звёздочки.

Городские власти встретили театр настороженно. Не верили, что он приживётся в Оренбурге.

А. А. Бибе и А. А. Михалёв. Сцена из спектакля "Пётр I". 1965 г.

Хотя зрители давно уже ожидали театральных зрелищ, они были подготовлены и воспитаны актёрами-любителями.

Дело в том, что в здании Благородного собрания (позже - Общественного собрания) ещё в октябре 1843 года открылся любительский театр. Здание живо и поныне, находится под охраной государства. Уникальная архитектура, круглый танцевальный зал Здесь бывал Николай II, здесь располагалось после революции правительство Киргизской Советской республики (Казахстана), потом долго было в ведении Облоно, и там был областной Дом работников просвещения, в обиходе - Дом учителя. Это великолепное архитектурное сооружение служило пристанищем Оренбургскому, точнее, Чкаловскому театру, когда после войны его основное здание капитально перестраивалось пленными немцами и японцами. Сейчас бывшее здание Дворянского собрания передано областному комитету по культуре и в нём должен был разместиться студенческий театр нашего института искусств. Но вот уже какой год это уникальное здание, охраняемое государством, брошено государством на произвол стихии. Отопления нет, да и что отапливать, если нет стёкол - окна кое-где забиты фанерой, а где зияют, как в осаждённом и разбомбленном Сталинграде.

А когда-то там бурлила жизнь. Был хор ветеранов. Работали кружки, была огромная библиотека. Долгое время давал свои спектакли народный театр "Поиск", где режиссёрами были профессиональные актёры Евгений Сергеевич Родионов, Сергей Никифорович Юматов, Виктор Николаевич Антонов, Павел Георгиевич Чиков. Да и я более тридцати лет отдал ребятам из театра "Поиском".

А родоначальником самодеятельного или, как раньше говорили, любительского театра был генерал-лейтенант Иван Фёдорович Бларамберг. Его жену избрали директрисой, а Иван Фёдорович взял на себя роль оформителя, билетного кассира и бухгалтера. Первые небольшие пьесы были приняты бурными аплодисментами. Выручка на постановочные дела почти не расходовалась и шла на помощь оренбургским беднякам. За семь лет, пока Бларамберги занимались театром, было собрано и распределено среди неимущих более 20 тысяч рублей ассигнациями.

Проявились и первые таланты; особенно выделялись мадам Ульянова в комических ролях и ролях пожилых героинь, фрейлейн Лелюкина и фрау Карлова, игравшие молодых героинь. При этом Карлова была прелестная блондинка и великолепно танцевала. Среди мужчин был заметен высокий красавец ротмистр фон Хаблер, превосходный трагик и не менее превосходный комик, в обеих этих ипостасях доводивший публику до слёз.

Ставили любители, кроме множества одноактных пьес и водевилей, и крупные пьесы: "Ревизора" Гоголя, "Парашу-сибирячку", "Купца Иголкина", переводные французские пьесы. Был хор из военных топографов. Были хорошо рисованные декорации. Однако когда в городе появилась профессиональная труппа во главе с Б. К Соловьёвым, местные власти не рискнули поначалу передать эти декорации им. Но Соловьёв повёл дело так хорошо, что был приглашён и на следующий 1857-58 сезон.

Вот об этом - о трудном становлении профессионального театра и повествовала "Оренбургская старина", написанная Николаем Ановым и поставленная Ю. С. Иоффе.

Роль генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского последовательно исполняли три актёра: народный артист РСФСР В. И. Агеев - легенда театра, мне его увидеть на сцене не удалось, только пришлось хоронить, так как он вскоре умер. Похоронил я и второго "губернатора" - умного, высокообразованного моего предшественника по молодёжному театру "Поиск" Евгения Сергеевича Родионова. А довелось играть большую часть спектаклей с третьим "губернатором Перовским" - заслуженным артистом РСФСР Б. С. Борисовым, человеком грузным, полным, с хитроватым прищуром глаз, великолепным исполнителем комедийных ролей.

Были в "Оренбургской старине" и другие исторические лица, например, сосланный в Оренбург солдатом поэт Алексей Николаевич Плещеев - в точном и романтическом исполнении Сергея Николаевича Юматова. Его мать, Елену Александровну, в небольшом эпизоде играли две замечательные русские актрисы Мария Михайловна Янковская и Ирина Фёдоровна Щеглова.

Встречались в пьесе и вымышленные, но наверняка имеющие своими прообразами реальных оренбуржцев того времени, персонажи. Скажем, Парамонова Аглая Артемьевна, богатая вдова, покровительница любительского театра, взявшая под своё крыло и приезжих актёров. Роль эту со всей щедростью и добротой своего сердца играла заслуженная артиста РСФСР Розалия Соломоновна Плескачевская, роль её дочери Душеньки - молоденькой девушки, мечтающей о сцене, - играла Майя Полянская, ныне заслуженная артистка России, актриса театра им. Маяковского. Роль Душеньки стала для неё как бы путёвкой в школу-студию МХАТ СССР.

Героиней спектакля, согласно традиции в изображении дореволюционной эпохи, являлась крепостная актриса Любаша Гусарова. В этой роли мне довелось увидеть только талантливую Алю Барышеву, но первой исполнительницей роли Любаши была Аня Покидченко, ставшая заслуженной артисткой РСФСР в 28 своих лет, что по тем временам случай небывалый. Да, вдобавок, среди провинциальных актёров.

И хотя мне её видеть не довелось, мы, молодые актёры, для которых судьба Ани, её творческий путь стали не то что примером для подражания или каким-то уроком, нет, мы следили за её успехами. Вероятно, нами владело чувство какой-то сопричастности, что мы работаем в одном деле, ходим по такой же сцене, сидим в таких же гримёрных. Мы ловили каждое известие о ней, её дальнейшем творческом движении, да и личном. Была в Сочи в санатории "Актёр" с оренбуржцами и передавала привет; получила звание народной артистки СССР; была в Польше в одной делегации с нашими; выступала с разгромной речью перед корифеями на съезде ВТО, когда не хватало мест в основном зале, где была трибуна и президиум, а провинциальных делегатов усадили в прилегающих к залу коридорах и выставили перед ними динамики. О смелости Ани Покидченко тоже остались у нас, молодых, легенды, и мы только ещё раз радостно дивились её дерзости. Нам это импонировало.

Вера Шатрова уехала в Свердловский театр и стала там народной артисткой РСФСР.

П. П. Тарасов, после успешного выступления в роли Расплюева на сцене Оренбургского театра вместе с великим Михаилом Названовым в роли Кречинского, был увезён им в Москву и стал там актёром театра им. А, С. Пушкина, снимался в фильме "Свадьба Кречинского".

Леонид Броневой, знаменитый Мюллер, выходил на оренбургской сцене Улдисом в спектакле "Вей ветерок", Володей Ульяновым, в роли которого впоследствии вышел и я. Эта роль досталась мне как бы по наследству.

Два великолепных исполнителя роли царя Фёдора, И. О. Конке и В. Т. Бросевич, которых я тоже никогда не видел, уехали в более крупные города, один в Саратов, другой в Новосибирск Об их способностях, таланте, остроумии ходили легенды.

Так, на театре довольно снисходительно относились к поклонникам Бахуса. Всем было ведомо, что Виталий Бросевич был его ярым поклонником. Но всегда находились праведники, этакие святоши-трезвенники, а может быть, просто язвенники, которым до всего есть дело. Вот так Виталию Бросевичу читал мораль за случившееся накануне весьма посредственный пожилой артист, но корифей театра Василий Иванович Фомичёв:

- Виталий, почему ты пьёшь? Каким бы ты был актёром, если бы не пил эту гадость! Вот я же не пью.

Бросевич в ответ:

- Лучше пьяный Бросевич, чем трезвый Фомичёв!

С каким удовольствием я передал приветы старых оренбуржцев на съезде ВТО, где был делегатом в 1970 году, другой живой легенде: народному артисту СССР Михаилу Алексеевич Куликовскому. Старожилы до сих пор помнят его аристократичного красавца Арбенина. Он, конечно, был большим актёром и в меньшей степени главным режиссёром, но в послевоенное время успешно руководил Оренбургским театром - и долго, а потом не менее успешно возглавлял крупнейший театр в провинции - Краснодарский.

Он так был рад мне, как бы посланнику из его молодых лет. Тут же повёл в буфет (а буфет колонного зала Дома Союзов был по тем временам умопомрачительный и абсолютно недосягаемый для наших скромных актёрских возможностей), выбрал столик, который тотчас оказался заставленным - точно развернулась волшебная скатерть-самобранка. И не было конца расспросам о Щегловой, Высрцкой, Монащенко, уморительным рассказам о прошлых походах, о работе оренбуржцев в своём, теперь уже краснодарском, театре: заслуженного артиста РСФСР В. Куприянова и моего сокурсника по школе-студии МХАТ Толи Горгуля, ныне народного артиста России. О работе нашего же режиссёра заслуженного деятеля искусств РСФСР Михаила Владимировича Нагли и его жены Евгении Ильиничны Мананниковой. Куликовский был большим поклонником женщин, и об этом тоже ходили легенды. И, надо сказать, они ему отвечали взаимностью.

За свою долгую жизнь в Оренбургском театре мне часто приходилось выступать перед школьной и студенческой аудиториями. Разговор начинался, как правило, о самом театре, о тех далёких и близких "звёздах", что сияли в разные годы на сцене нашего театра.

Из уже отдалившихся во времени "звёзд" первыми, конечно, назывались имена известные всей театральной России: М. Т. Иванова-Козельского, М. М. Писарева, П. И. Стрепетовой, В. Н. Андреева-Бурлака, несравненной В. Ф. Комиссаржевской, несколько раз одарившей нашу сцену своими гастролями. Когда великая актриса скоропостижно скончалась в Ташкенте, и гроб с её телом везли в Москву, оренбургские зрители пришли на вокзал, вынесли гроб на перрон и устроили прощание с ней.

Легенды, легенды Одной из таких театральных легенд была и Любочка Менделеева, дочь великого русского химика Д. Менделеева. Она прослужила в Оренбургском театре целый сезон в 1916 году. И, вероятно, хоть изредка, но получала здесь письма с германского фронта от своего мужа - "медбрата" Александра Блока. Это его муза, "дыша духами и туманами", порхала на оренбургской сцене.

Но самой яркой легендой у оренбургских зрителей навсегда осталась Александра Яковлевна Садовская. Впервые в истории Оренбургского театра эта звезда светила нашему театру почти тридцать лет. Если раньше актёры кочевали, не задерживаясь в провинциальных театрах больше чем на один-два сезона, то А Я. Садовская, одна из первых актрис после постановления СНК о стационировании периферийных театров, с 1927 года навсегда осталась на оренбургской земле.

Театральному миру имя этой великой актрисы известно ещё с дореволюционных времён. Она считалась актрисой императорских театров, хотя оставила столичную сцену и вела, как и многие актёры того времени, кочевую жизнь. Дворянка по происхождению, она получила хорошее образование, и это, конечно же, резко отличало её от актёров той поры, у которых за спиною был только рабфак или театральный техникум. Конечно, ей особенно удавались роли салонных героинь. Хотя своё первое выступление в Оренбурге в 1927 году начала, как ни удивительно, ролью Любови Яровой из одноимённого спектакля.

Александра Яковлевна переиграла весь классический репертуар: городничиху в "Ревизоре", Хлестову в "Горе от ума", Лидию Ивановну в "Анне Карениной". Но, по словам её сына Якова Анатольевича Леванта, с которым мы в шестидесятые годы сблизились, - он был известным оренбургским писателем и драматургом, его пьесы шли на сцене нашего театра, -так вот он говорил, что она играла и саму Анну Каренину Из Тургенева она играла и "Месяц в деревне", и "Дворянское гнездо". Играла Екатерину II в "Емельяне Пугачёве", Наталию Ковшик в "Калиновой роще" А. Корнейчука, в "Платоне Кречете" мать Платона. Играла в "Пучине" Островского, играла с блеском Раневскую в "Вишнёвом саде" А. П. Чехова, Кручинину в "Без вины виноватых" Островского, Леди Милфорд в "Коварстве и Любви" Шиллера.

Нам, молодым актёром, которые никогда не видели её в работе, конечно, хотелось знать о ней как можно больше. Но Яков Анатольевич был человеком своеобразным. Он любил театр, актёров, преклонялся перед ними, но о матери говорил чрезвычайно неохотно. После того, как я с пылом, с жаром, сам толком ничего не понимая в его фантастической прозе, прочёл её в "живом плане", то есть в прямом эфире (тогда записи не было) на телевидении, Яков Анатольевич (он стоял позади камеры и кусал ногти, нервничал) отозвал меня в коридор телестудии и сказал:

- Вы так талантливо прочли мою омерзительную прозу. С Вашей подачи я понял, насколько я бездарен. Я прошу Вас, не откажитесь. Я хочу Вас угостить ужином.

И мы поехали в вокзальный ресторан, долго там он бил себя в грудь и просил прощения за то, что заставил читать свою гнусную прозу.

Произведения у него были и неплохие. На сцене нашего театра шла его симпатичная сказка "Тайна золотого кедра". После того вечера мы подружились. Он даже познакомил меня со своей дочерью, тогда ещё школьницей Александрой Садовской. Она носила и фамилию, и им

Александр Папыкин - заслуженный артист РФ, актер Оренбургского драматического театра им М. Горького.