• banner gostinka 2019
  • banner dikar2019
  • kasatka2018new2
  • banner kuricha2019
  • banner lodochnik2018
  • banner pisma2019
  • banner pozovi v proshloe2019
  • banner granti

logotip2017 2 

teatr20192163sezon2

adress2018

 

vk20184

fb20182

ok20181

ok20181

 

 

 

 

 

 

 

 

 

×

Предупреждение

JLIB_APPLICATION_ERROR_COMPONENT_NOT_LOADING

Автор: Евгения Павлова, театральный критик, засл. работик культуры, лауреат губернаторской премии "Оренбургская лира", зав. отделом культуры газеты "Вечерний Оренбург"

 

Евгения Ароновна Павлова родилась в Оренбурге. Окончила историко-филологический факультет Оренбургского педагогического института. Работала на областном радио, в газетах «Южный Урал», «Новое поколение», сейчас работает в газете «Вечерний Оренбург». Заслуженный работник культуры Российской Федерации, лауреат областной премии «Оренбургская лира»

«МИЛОЧКА, НЕ МОГЛА БЫ ТЫ…»

Фраза эта, как ни удивительно, не из «дамского» лексикона. Именно так чаще всего начинала своё деловое обращение Александра Николаевна Жукова, которую и сейчас помнят все оренбуржцы, стоявшие близко к работе областной организации Союза театральных деятелей в 50-70 годы (тогда — ВТО). Если же кто-нибудь усомнится, что при таком стиле общения достижим плодотворный результат, то берусь это доказать.

 

Из всех творческих союзов, которые так много делают для художественной интеллигенции, пальму первенства — не в обиду другим — нужно, наверное, присудить театральному При всём том, что здесь не меньше других обеспокоены созданием материальных и бытовых условий для своих членов, союз этот поистине творческий. Он учит на многочисленных, постоянно действующих семинарах и актёров, и режиссёров, и художников, и администраторов — и даже нас, критиков, супостатов этаких. Он анализирует театральный процесс, помогая каждому коллективу увидеть в нём себя и свои перспективы. И делает ещё многое и многое, что унаследовала от предшественников и чему дала начало консультант ВТО Александра Николаевна Жукова.

Кажется, сама жизнь, посылая то головокружительные удачи, то тяжелейшие испытания, готовила её к этой работе, требующей и профессиональных знаний, и самозабвенной увлечённости, и умения сострадать людям.

Девчонка из Алексеевской слободы, что под Воронежем, принята в Московское центральное училище режиссёров (конкурс выдержали двое из нескольких десятков претендовавших). Ещё в студенчестве сыграны Варвара в «Грозе» Островского, Шура в «Егоре Булычове…» и другие роли из пьес Горького. Замечена самой Верой Пашенной, приглашена в театр имени Революции. Но… без всякой оглядки заступилась за арестованного директора училища, и вместо столичной сцены — «предвариловка» на Таганке, этап, лагерь в Караганде. Шёл незабываемый 1937-й…

Правда, там, в самодеятельном лагерном театрике, где собрались прославленные мастера сцены, прошла отличную актёрскую школу. Освободилась в разгар войны — без документов, без денег, без надежд. Разыскала эвакуированную в Оренбург мать, но в городе ей оставаться не позволили «соответствующие органы». Театральный критик Михаил Натанович Незнамов посоветовал: «Езжай в Пономарёвку. Там какой-то чудак театр собирается открывать».

«Чудаком» оказался секретарь райкома Александр Яковлевич Жуков, тоже попавший тогда в наши края из Москвы не по своей воле. И тоже одержимый страстью к искусству — театр он таки создал.

Потом, уже вместе, как супруги, поехали в Бузулук — партия послала. После войны, успешно сыграв в «Молодой Гвардии» и «Далях неоглядных» на сцене областного драматического театра, отправилась в Москву — за неполученным дипломом. А оттуда вернулась уже работником ВТО. Разглядел же кто-то в достопамятном столичном Доме актёра на теперешней Тверской недюжинные организаторские способности!

Надо сказать, что способности эти были специфическими. Разумеется, энергия била ключом. Да разве не бывает, что сам человек буквально кипит, а «температура» окружающих — на нуле? Александра Николаевна всё делала самозабвенно и необыкновенно заразительно, так что и тебе просто не терпелось скорее прочесть зоринскую пьесу, поехать в Орский театр с бригадой критиков, посмотреть новую актрису в Бугурусланском, непременно приобрести абонемент на цикл симфонических концертов, ввязаться в полемику, отрецензировать спектакль народного театра, а на досуге заодно освоить плетение филейных кружев, вышить «крестиком» коврик, научиться вязать крючком, собрать травки для целебного чая, разучить совершенно особенный комплекс утренней гимнастики, начать обливаться ледяной водой и даже попробовать стоять на голове в какой-то фантастической позе йоги. У Александры Николаевны всё это получалось как всегда великолепно и как всегда — заразительно.

Ни до, ни после мне не пришлось больше встретить человека такого деятельного, увлекающего за собой обаяния. И что интересно — не то, что никакого насилия, давления, занудных увещеваний, даже до просьб дело обычно не доходило. В крайнем случае звучало это сакраментальное «Милочка, не могла бы ты…» И в ответ все всё и всегда могли. Знаю по себе: когда ваша покорная слуга, то бишь автор этих строк, попала Александре Николаевне на глаза, она (слуга) редактировала сельскохозяйственные передачи на областном радио, а о театре думала, что это просто плохое кино. И вот — театральный критик.

Годы работы Жуковой остались в памяти людей театра каким-то бесконечным радостным кипением. И, разумеется, не бесплодным. Из Москвы приглашались специалисты по сценической речи и движению, актёры получали десятидневные командировки в театральные столицы, учились на лучших ролях лучших актёров. Почувствовали доброе внимание к своей работе городские театры. Открылся в Оренбурге театр юного зрителя, возник творческий контакт с татарским драматическим коллективом. Тогда же сложилась крепкая, высокопрофессиональная когорта критиков: С. М. Лубэ, Ю. В. Бабичева, И. Н. Прянишникова, Г. А. Солоно-вич, В. Ф. Наточий… Десантом высаживались в Орске, Бугуруслане, смотрели весь репертуар. С последним спектаклем трубили общий сбор — и начинался требовательный анализ. И слёзы лились порой, и смех вспыхивал — актёры они ведь как дети.

Хватало у Александры Николаевны сил и на народные театры: правдами и неправдами включались они в учебные занятия, проводились конкурсы и смотры. А шефство над воинскими частями? А работа с молодёжью? Не случайно в архиве Александры Николаевны множество грамот и благодарностей за разными высокими подписями.

Почти двадцать лет труда… Конечно же, он не мог пропасть. На прочном фундаменте легче строить. И строят продолжатели и преемники — уже на ваших глазах. Без таких подвижников, как Александра Николаевна Жукова, не стать бы Оренбургу по-настоящему театральным городом.

ПОМИНАЛЬНАЯ МОЛИТВА

Май 94-го… Этот День Победы был первым, который областной театр драмы отпраздновал без Святослава Григорьевича Ежкова — в последние годы единственного из актёров, кто воевал в Великую Отечественную. Да что театр! Весь город больно ощутил потерю.

Ежков — очень оренбургский человек. Недаром он стал в своём роде достопримечательностью города. Ушёл — и Советская кажется пустее. Именно здесь едва ли не каждый день можно было встретить его: летит из театра к больной «мамочке» или от неё — в театр. Глаза горят, как будто за твоей спиной он видит что-то замечательно удивительное, что не дано видеть другим. Такое, что, если смотреть на вещи трезво, и возникнуть не может в нашей жизни. То ли приметливым своим глазом он всё-таки что-то видел, то ли был это отсвет постоянного внутреннего вдохновения — гадай теперь.

Мне посчастливилось услышать его имя ещё в довоенные дни. Конечно, не оперённое почетными званиями, не обласканное зрительской любовью.

— Светик, домой! — врывался властный женский голос в темноту улицы Комсомольской. Все тогдашние соседи Ежко-вых и сегодня еще, наверное, помнят этот ежевечерний зов…

Обычно Светик заставлял себя долго ждать, и последний призыв сопровождался кратким перечнем уготованных ему кар. Так что ничего удивительного в том, что первой тюзовской ролью неугомонного Светика стал Серёжка Тюленин.

В Оренбург Ежков вернулся уже актёром со званием заслуженного России, завидным репертуаром, наработанным в Ульяновске, зрительским признанием. И мы — помните? — полюбили его сразу. Оценили дар, мастерство, самоотдачу. Но было ещё что-то кроме этих «величин постоянных». Ежков, как бы я, например, ни старалась представить его в новой роли, идя на премьеру, всегда удивлял неожиданным. Он с его «психофизикой» уютненько, как говорится, в аккурат укладывался в амплуа комика. Ну, разве не прирождённый Расплюев? Дед Щукарь? И скольких же задушило в своих объятьях коварное амплуа. Но только не Ежкова! Он вырывался из его обволакивающих лап, жадно хватал чужое, обживал его, приспосабливал, брал хитростью, располагался в нём, как дома, любовно украшал и блаженствовал побеждая. Как же зрителю было не поддаться, не заразиться этой страстью… Какой из него Собакевич? А получился — монументальный, как бы высеченный из одной глыбы со своим незабываемым сюртуком. Это перекошенное во всех направлениях чудо портняжного искусства, широченное в плечах и переходящее в дудочку книзу, с разновеликими рукавами не позволило бы шевельнуться, надень его кто-нибудь другой. Но Собакевичу-Ежкову было в нём удобно! С какой нежностью приводил он в чувство им же замордованного Чичикова, чтобы снова повергнуть в беспамятство своей твердолобостью!

А Фома Опискин из «Села Степанчи-кова…»? Правда, он не был страшен —единственное, пожалуй, что не давалось Ежкову за полным отсутствием в нём собственного материала этого качества. Но актёрство Фомы, его ничтожество, трусящее перед разоблачением, его умение паразитировать на добре как образ жизни — всё это было и осталось с нами, предостерегая.

Роли в классике. Здесь есть из чего мучиться в поисках, выкладываться до конца. Зато актёрский образ, помноженный на высокую литературу, будет жить в памяти публики долго. Труднее с современными пьесами. Здесь порой и Святославу Григорьевичу приходилось работать за себя и за того парня, который возомнил себя драматургом. Вряд ли сегодня кто вспомнит спектакль «Оборотни» — я восстанавливаю его по записи в блокноте. Но Ежков стоит в глазах совершенно живой фигурой. Роль, между прочим, из третьестепенных. Он — учитель мальчика-«афганца», вернувшегося с войны на родину «с чёрного хода». Ежков играет драму наставника, внушавшего добро детям, обречённым жить во зле. И драму собственной жизни, прожитой вслепую, потому что миф подменил ему истину. И — добр, но не помощник, энергичен, но бездеятелен.

Вот вам и маленькая роль… А случались и микроскопические. Наверное, режиссёры не всегда были довольны той буйной актёрской изобретательностью, которая, нарушая равновесие целого, забирала на себя внимание зала, быть может, они поминали одеяло, которое нельзя на себя… Но мы, признаться, радовались этому спектаклю в спектакле, лукавству и филигранному мастерству лицедея. Одного из купцов «Ревизора» Ежков взял и сделал татарином. Ах, какой он получился — татарин-татарин! Манера держать голову, жесты, походка, акцент — это поэма, этнография, история — искусство!

И вдруг «Поминальная молитва», Тевье-молочник. Представляете, какой фейерверк мог соорудить из этой роли наш Ежков? А он как бы наложил табу на приёмы внешней выразительности, и мы увидели воплощённую сдержанность, свирепое самоограничение. Впрочем, не принимали ли мы следствие за причину? Когда актёр в такой глубине и таких психологических подробностях прожил земной путь своего героя, так вчувствовался в национальные нюансы мироощущения, не было надобности подчёркнуто подавать добытое. Достаточно оказалось его иметь. Таков магический кристалл I сцены: чем глубже спрятано, тем виднее…

О Тевье Ежкова можно говорить долго. 1 Но главное — он овеян любовью к человеку, к жизни. С её добром и печалями, с её захватывающими дух высотами и чёрными пропастями. Даже скепсис Тевье-Ежкова жизнелюбив. Он завещал и нам в день его поминовения не плакать, а веселиться. И вот ушёл. За нами — весёлая поминальная молитва. Это совсем не так легко, как казалось, когда мы со счастливыми слезами на глазах и улыбками обещали ему своими благодарными аплодисментами.

ВЕРИМ!

Актёр областного театра драмы Андрей Фёдорович Лещенко стал народным артистом России. И — законно: как же не народный, если столько народа переиграл! Да какого разного… Его героев вы найдёте на каждой ступеньке социальной лестницы. Их «пятая графа» — настоящий интернационал: русские, французы, немцы, итальянцы, евреи, англичане…

Возраст? Мы помним его призывником, по сути дела мальчишкой, в «Саше и Сашеньке», и угасающим Фирсом из «Вишнёвого сада»… Но что удивительно: Андрей Лещенко никогда не повторяется. Более того, бывало, что на сцене его не узнавали даже близко знакомые с ним люди.

Откуда же этот неисчерпаемый запас жизненных наблюдений? Эта проницательность? Это умение вылепить характер, вдохнуть в своё творение жизнь? Ответим: актёр полон неутолимого интереса к человеку. К человеку не вообще (хотя кто знает? ведь философских диспутов мы с ним не вели), но уж к студенту Саше, капитану Миронову («Капитанская дочка»), Игорю («Пока она умирала»), даже третьеплановому Диманшу («Дон Жуан») и многим, многим другим — это уж точно. Каждый занимает его. Именно персонаж, а не сам он, Андрей Лещенко, в предлагаемых обстоятельствах.

Про его роли хочется сказать: все они —тонкой, добротной, неспешной выделки. При полной определённости доминанты они оснащены, на первый взгляд, необязательными подробностями. Но именно в них — редкая убедительность, заставляющая зрителей соглашаться: да, это так, только так! И ещё: герои Лещенко всегда значительны — даже «неосновательный» Менахем из «Поминальной молитвы». Вспомните духовно монументального Фирса, вокруг которого вращаются другие, уносимые и приносимые ветром герои «Вишнёвого сада». Он убедителен в ситуациях невозможных (Игорь — «Пока она умирала») и даже фантастических! Вы видели французскую комедию из жизни трансвеститов «Не верь глазам своим»? Ведь правда же, Андрей Лещенко в ней одинаково органичен во всех ипостасях своего героя-героини — полковника Френка Хардера, в прошлом… добродетельной Марии-Луизы?

Особая статья — «отрицательные» герои Андрея Лещенко (прежде всего, фашист Краузе в «Русских людях» Симонова), где актёр точен, беспощаден и блестящ, как хирургический нож. Его злодеи — не менее убедительное доказательство «от противного» столько раз доказанной и всё ещё требующей доказательств истины: в каждом из живущих столько человека, сколько в нём любви, сострадания и добра.

ХРАМ ИЛИ НЕ ХРАМ?

…И всё-таки почему театр, переживая падения и настоящие кризисы, обмирая, когда на горизонте возникают немыслимо вооружённые технически конкуренты, живёт? Понять, а вернее, почувствовать это — дано только в самом театре, наблюдая за деятельностью тех, кто служит ему не за страх, не за деньги, не за совесть даже, а из великой и бескорыстной любви. Служит по-рыцарски. У орен-буржцев есть все основания сказать это о народном артисте России, актёре областного театра драмы имени Горького Анатолии Солодилине.

«Царь я или не царь?» — восклицает в судьбоносную минуту один из его героев. «Храм это или не храм?» — вскипает всей своей энергией, всем существом своим сам Солодилин, когда театр оказывается у опасной черты. Сколько раз бросался он наперерез, казалось бы, неминуемой его гибели: обивал пороги высоких кабинетов, искал спонсоров, выписывал режиссёров, ставил сам и играл, играл… Разгребая вороха сегодняшних забот, не забывал подумать о том, кто придёт в зрительный зал завтра. И поработать на это «завтра». Двенадцать лет вёл «Клуб любителей театра» (на общественных, между прочим, началах). А есть ли в городе хоть одна школа, где он не выступал? Выходил на эстраду в каждой гастрольной поездке — в столице ли, в затерянном ли селе. Он дважды лауреат Всероссийских конкурсов чтецов — Пушкинского и Гоголевского. В его репертуаре —произведения едва ли не всех русских классиков. Он читал на филармонических вечерах Есенина, когда имя поэта было почти под запретом.

Но главным для него всегда была сцена.

…Вспоминаю длинную-длинную череду спектаклей. И с благодарностью думаю: да, в зарегламентированный идеологическими догмами жизни Анатолий Сергеевич не просто помогал нам скоротать вечерок. Перелистывая старые блокноты с записями, сделанными «по ходу действия», удивляешься, как часто артист попадал «в нерв» времени, а иногда и предупреждал, что станет нашей болью завтра. Или даже послезавтра. Особенно, когда давала к тому возможность высокая драматургия. Если заходить с этого конца, первым вспоминается чеховский «Дядя Ваня». Сколько живой боли, сколько молодых сил, задыхающихся в бездействии, какая нетерпеливая жажда жить вырвалась у Войниц-кого в его бунте! Он вёл наступление широким фронтом — не только против претенциозной бездарности Серебрякова. С той же страстностью отбрасывал поучения «старой галки маман», «ленивую мораль и вздорные мысли о погибели мира» Елены Андреевны, понимая умом и сердцем, как оскопляют, как оскорбляют они живую жизнь. Войницкий сдавался судьбе трудно, вызывая не только сочувствие, но и уважение силой своего сопротивления. На современном материале ощущение исторического тупика тех лет Солодилин внушал, используя сатирические краски богатой актёрской палитры. Помните «Вальпургиеву ночь, или Шаги командора» по пьесе В. Ерофеева — и Солодилина в роли старосты одной из палат «психушки»? Он ещё присвоил прокурорские полномочия и устраивал несчастным своим товарищам судилища по полному протоколу? Он зажигается этой ролью, наслаждаясь тонкостями процедуры и помогая нам увидеть особенности отечественного бедлама, ведь герой Солодилина — нормален, а не рвётся вон потому, что понимает: в этих стенах и за ними жизнь примерно одного качества, так стоит ли выеденное яйцо ломаного гроша?

Одна деталь из общей с театром биографии: Анатолий Солодилин был первым, кто пришёл на нашу сцену с высшим актёрским образованием — дипломом Гитиса. А вот режиссёром стал самостоятельно. Отчасти из необходимости, выручая театр. И, думаю, ещё и потому, что очень хотелось высказаться.

В день своего юбилея Солодилин сыграл Тургенева. С этим именем связана и одна из лучших режиссёрских работ — постановка «Нахлебника». Игрался спектакль в фойе, в опасной и благодатной близости к зрителю. Вначале было недоумение: ну, и зачем это сегодня? что там — бедолага Кузовкин, приживала и шут?.. Оскорблённое человеческое достоинство?.. На Руси это та-акая новость! А получилось —новость. Режиссёрский приём неожидан: мы, театр и зритель, читаем Тургенева впервые. Действие не торопится к результату — неспешно, слой за слоем, обнажается душевная жизнь людей. Равно включённый в две действительности, два временных среза, театр смыкает разорванную связь. И зритель получает фантастическую возможность увидеть себя (воспользуемся точной формулой Фазиля Искандера) не на фоне конечной цели почившей идеологии, а на фоне вечных проблем человеческих… Так мы, в «зале», попробовали включиться в логику не наших чувств и забытую, а может, и незнаемую тонкость отношений тургеневских героев. И у нас получилось!

Это — только три выхода актёра к рампе. А было их — сотни.

Евгения Павлова, театральный критик, засл. работик культуры, лауреат губернаторской премии "Оренбургская лира", зав. отделом культуры газеты "Вечерний Оренбург"